АЛЕШКИНА ЗВЕЗДА

- Бабань, давай местами поменяемся. Ты устала. Бабушка Анна кидала раствор на свод купола, где в подтеках и трещинах темнело расползшееся от дождя и снега пятно, и старательно растирала его мастерком. Она стояла на верхней ступени лестницы, а внук, задрав голову, расположился ниже, на средних ступеньках этой составной лестницы, которая от пола тянулась к куполу. Лестницу бабушка Анна и Алеша колотили сами, она получилась крепкой и нужной по высоте. Вот только переставлять ее трудно.

- Бабань, давай местами поменяемся. Ты устала.

Бабушка Анна кидала раствор на свод купола, где в подтеках и трещинах темнело расползшееся от дождя и снега пятно, и старательно растирала его мастерком. Она стояла на верхней ступени лестницы, а внук, задрав голову, расположился ниже, на средних ступеньках этой составной лестницы, которая от пола тянулась к куполу. Лестницу бабушка Анна и Алеша колотили сами, она получилась крепкой и нужной по высоте. Вот только переставлять ее трудно.

- Бабань, опять ты упрямишься. Руки-то у тебя еле двигаются.

В пустой церкви голос Алеши звучал гулко, ударялся о стены центрального нефа, где в верхней части свода по обе его стороны изображены евангелисты Матфей и Марк. Ниже, с левой стороны – въезд Господень в Иерусалим, справа – воскрешение Лазаря.

Фрески, разумеется, сильно поврежденные, сохранившиеся лишь частями. Но Алеша давно разобрался, какие события из земной жизни Христа они изображают.

В церкви после ее закрытия был склад запасных частей для колхозной техники, потом пробовали сделать здесь пекарню, а в последнее время устроили зернохранилище. Когда и зерна, и самого колхоза не стало, церковь перешла в подчинение епархии. Вот только восстанавливать ее оказалось некому – деревня Васильевка почти вся вымерла. Кроме бабушки Анны и ее внука Алеши остались семь живых дворов. Да и то в них ютились, в основном, пенсионеры – преимущественно такие же бабки, как Анна.

Ведро с раствором опустело.

- Спускайся, - сказала бабаня внуку и сама стала по ступенькам сходить вниз. Она была сухощавой, на вид крепкой бабушкой со спокойным волевым лицом, которое, несмотря на годы, было без морщин. Кожа на лице с годами стала будто слегка отполированной, будто покрытой глянцевой пленкой, а глаза приобрели светло-голубой цвет – как вода в роднике.

- Теперь возьмемся за главное, - баба Анна рассматривала лист из нержавейки, на котором уже были намечены дырочки для гвоздей. Молоток Алеша засунул под ремень, гвозди лежали в карманах телогрейки. Вязаная шапочка надвинута на уши, на ноги он надел кроссовки – в них удобней лазить по скользким поверхностям. Алеше предстояло выбраться на купол и заделать дыру, сквозь которую дождь и снег все безжалостней уничтожали росписи на сводах. Да и ветер задувал: то и дело гасли свечи, когда в церкви стали собираться бабушки – петь акафисты или просто читать Евангелие или Псалтырь.

Службы случалось проводить очень редко – батюшка Серафим из соседнего села Покровка, где была восстановлена церковь, наставлял, чтобы «васильевцы» приезжали к нему, не ленились, а не жаловались, что он к ним не ездит. Попробуй-ка сорок километров отмахай – машины у него нет, только велосипед. А отцу Серафиму уже отметили 65-летие, и все знают, что ноги у него больные.

Как Алеше действовать на куполе, обсудили уже неоднократно и детально, разглядывая купол и вблизи, и с земли. Сначала надо ухватиться за выступающий шов, который скрепляет старые листы железа. Шов крепкий, Алеша, дотянувшись до него с лестницы, пробовал его на прочность, он выдержал. Упираться ногой можно на крюк, к которому крепился водосток. Можно и без крюка, просто лежа на куполе. Еще предстояло вырвать березку, выросшую на куполе. Это, пожалуй, Алеша считал самой трудной задачей – березка выросла у края купола, рядом с водостоком. Баба Анна планировала березкой заняться потом, но Алеша решил все работы на куполе завершить сегодня – до Рождества оставалась всего неделя, а забот по дому накопилось столько, что лучше о них не думать.

- Лезь ты первый. С Богом.

- Нет, давай-ка лист мне, так сподручней.

- Не спорь со мной, - повысила голос баба Анна. – Я отдохнула. Вперед, - она перекрестила внука и подтолкнула его.

Алеша, поднимаясь по ступенькам, постоянно оглядывался, смотрел, как бабаня последовательно переставляет ноги и лист нержавейки, придерживая его правой рукой. Получалось у нее довольно ловко.

Алеша пролез в дыру на куполе, развернулся лицом к лестнице.

- Ногами упираешься? Крепко?

- Да. Давай, я хорошо держусь.

Баба Анна просунула в дыру нержавейку. Алеша уложил лист на купол. Приладил его и забил первый гвоздь.

Погоду на сегодня обещали без осадков. Температуру объявили минус два, и бабушка с внуком потому и решили вести работу сегодня – зима выдалась кислой, то и дело шли противные дожди – мелкие и нудные.

И вот сейчас, когда Алеша забивал гвозди, опять пошел дождь. Но не мелкий, как прежде, а крупный, пополам со снегом.

- Алеша, лезь обратно. Давай переждем.

- Да ничего, баб, я удобно устроился, - бодро ответил Алеша. Он прошелся по углам листа, по левому краю. По правому забил три гвоздя, и, когда перемещался в сторону, нога соскользнула, и он поехал вниз. Левой рукой, свободной (в правой был молоток) он попытался зацепиться за старый шов, но тот надломился, и проржавевшее железо треснуло. Теперь надежда была на крюк у водостока – оглянувшись, ногой Алеша нашарил его. Мешал снег, летевший в лицо. Крюк Алеша все-таки нашел, и уперся в него, прекратив скатываться вниз.

Баба Анна не видела, что происходит с Алешей, потому что нержавейка уже закрыла дыру. Но шум на куполе, пыхтенье Алеши заставили бабу Анну вздрогнуть, и она крикнула:

- Алеша? Ты что там?

Алеша в это время, упираясь на крюк, тянулся правой рукой, из которой он не выпускал молотка, к тонкой березке. Держала его веревка, связывающая бабушку с внуком.

- Алеша! Ты чего не отвечаешь? Алеша!

- Да здесь я! – крикнул Алеша и догадался выпустить из рук молоток, ухватившись за березку.

Баба Анна подняла край нержавейки и выглянула в дыру. Она увидела, как внук, распластавшись на куполе, подтягивается вверх, держась за тоненькое деревце.

«Господи, спаси и сохрани!» - пронеслось в ее сознании, а вслух она не смогла вымолвить ни слова. Веревку, привязанную к ремню, которым была подпоясана, баба Анна потянула на себя. Извиваясь изо всех сил, Алеша подался вперед, и, когда березка с тощими корнями вылезла из тонкого слоя нанесенной на купол земли, Алеша подтянулся на веревке.

Баба Анна тащила внука изо всех сил, он помогал ей, работая всеми ногами, животом, руками. Добрался до дыры, и, приподняв край не забитого листа нержавейки, влез под кровлю. Он тяжело дышал, как после бега. Вытер лицо от дождя и снега и попытался улыбнуться.

Баба Анна была ни жива, ни мертва.

- Мы с тобой в цирке теперь можем выступать, - сказал Алеша.

Тело бабы Анны мелко затряслось, она захлюпала, крепко прижав к себе внука.

2

- Ну-ка, рассказывай про свои подвиги, - отец Серафим подошел к постели, где лежала баба Анна. Невысокого роста, плотненький, с добродушным, почти круглым лицом, на котором светились голубенькие глазки, он сразу производил впечатление своего человека, который обязательно поможет.

Отец Серафим протянул маленькую твердую ладонь навстречу приподнявшейся на кровати бабе Анне, благословил ее.

- Лежи, лежи. Знаю, чего сказать хочешь. Кто, мол, мне сказал. Соседка твоя Алевтина, кто же еще. Сын ее Колька видел, как вы с Алешкой на куполе номера откалывали. Не оправдывайся, Анна Григорьевна. То, что вы с внуком храм прибираете хорошо. Но все же погоду надо учитывать и на купол лазить со страховкой, пригласив хотя бы того же Кольку. Ну а так, до чего ты себя довела? Хорошо еще, что инфаркт не хватил, а если б хватил? Алешка бы спикировал вниз. Чего уставился, герой? Свечи давай, будем готовиться к соборованию.

Алеша быстро подошел к красному углу, достал из-за иконы Казанской Божьей Матери церковные свечи. Отец Серафим между тем раскладывал все необходимое для соборования на столе.

- А как ты, к примеру, с купола обратно в храм собирался лезть? Когда дыру заделал? А, Алексей?

- Там окошко есть. Мы все продумали. Только вот старое железо ржавым оказалось.

- Продумали, ишь ты. Гордыня это, Алексей. Надо было сначала ко мне придти за благословением. Глядишь, и я, старый, чего бы подсказал. Дал бы хотя крепкую веревку для страховки. Чтоб ты ею обмотался и надежно привязал к чему не то, а не старая бабка тебя тащила. Ну да ладно, Господь вас сохранил пока.

И, переменив тон, обратившись к красному углу, широко перекрестившись, отец Серафим начал обряд соборования.

Когда отец Серафим узнал о случившемся и что Анна Григорьевна Боброва слегла, он сразу собрался в дорогу, отложив все дела. Отец Серафим уважал Анну Григорьевну как самую образованную из своих прихожан. В недавнем прошлом она преподавала русский язык и литературу, по совместительству историю и географию, вдобавок английский язык. Школа в Васильевке стремительно уменьшалась, классов становилось все меньше, учителей и учеников тоже. Вот и закрыли школу в Васильевке, Анна Григорьевна стала ездить в Покровку. Потом и туда ездить перестала – часов ей давали все меньше, занялись все больше компьютерными классами, Интернетом, и Анна Григорьевна ушла из школы сама, не дожидаясь, когда ее уволят.

Отец Серафим искренне радовался, когда Анна Григорьевна обнаруживала и знание истории церкви, и жития святых. Она много читала, часто вслух, в основном для Алеши, хотя и не возбраняла приходить к ней в дом всем, кто пожелает. Мысль о восстановлении церкви в Васильевке тоже принадлежал ей. Но тут помощников оказалось мало. В последнее время работали лишь вдвоем с Алешей.

Знал отец Серафим и скорбную историю про сына бабы Анны – Сергея Николаевича Боброва, редактора газеты в областном центре. Он вступил в неравную борьбу с автомобильными бандитами и был убит – как водится, в подъезде многоэтажного дома, где была его квартира. Жена Сергея Боброва Вера, сотрудница газеты, продолжила дело мужа. Пустили слух, что она сама причастна к гибели мужа. Потом, когда клевета была разоблачена, стали писать о ее ненормальной психике. Вера и в самом деле надорвалась, хотя с психикой у нее все было в порядке. Сдало сердце, и через год после убийства мужа она скончалась.

Алеше тогда сравнялось четыре годика, и баба Анна взяла его к себе. С той поры минуло десять лет, сейчас Алеша учился в седьмом классе.

Соборовав бабу Анну, исповедав ее и причастив, отец Серафим стал прощаться.

- Я бы чайку у вас попил, да некогда. Петр Ильич машину дал на два или на час. Надо ехать.

- Спаси Господь, - отозвалась умиротворенная баба Анна, на душе у которой стало покойно и хорошо.

Алеша вышел проводить батюшку до машины.

- Ну, а ты что теперь? – спросил отец Серафим. – Баба-то твоя вот-вот Богу душу отдаст. Ты об этом думал?

- Думал.

- И что?

- Пока бабаня жива, здесь жить буду.

- А школа? Зимой-то как?

- Как Бог даст.

- Бог-то он Бог, а сорок километров как? Если метель? Или дождь? На своих двоих не больно-то походишь. Вот чего, Алеша. Если чего… Сразу за мной зови, чтобы я Анну Григорьевну отпел. И вообще… Можешь жить у меня, - он открыл дверцу машины. – У нас псаломщиком будешь, ты к этому готов. И вот еще что. На купол-то опять полезешь, знаю я тебя. Так за Венкой моим зайди сначала, понял? Без этого на работу не благословляю.

- Тогда вы ему скажите, чтобы завтра приходил. Нержавейку надо прибить до упора. А то она от ветра хлопает – противно.

- Ладно, пришлю тебе Венку. Хотя не понимаю, к чему спешка.

- К Рождеству хочу успеть.

- Хорошо, - отец Серафим сел в машину и уехал.

3

Венка Дроздов, внук отца Серафима, с лицом румяным, глазами веселыми и озорными, рано растолстел, потому что любил вкусно и много поесть. Отец Серафим и матушка Варвара чего только не делали, чтобы умерить аппетит внука, даже замок на холодильник приспособили (Венка ухитрялся есть чего-нибудь по ночам), – все было бесполезно. Венка так же много ел и нисколечко не переживал, что толст и неуклюж. Зато сила в нем была немалая, и нрав он имел легкий, веселый.

Нержавейку на этот раз приколотили удачно и быстро – Алеша обмотался крепкой веревкой, которую дал отец Серафим.

Передвинув лестницу, они теперь занимались расчисткой росписи, которая находилась в левом приделе. Алешу давно интересовало, во имя кого назван этот придел. Правый был во имя Сергия Радонежского, а какого святого выбрали, освящая левый престол, никто не знал, к кому бы не обращался Алеша.

Проступающий сквозь сбитую штукатурку лик святого был как-будто знаком, но Алеша не мог понять, кто это. То ли Иоанн Предтеча (волосы на голове были густы и ниспадали клочковатыми прядями), то ли кто-то из других пустынножителей, – может быть, Иоанн Лественичек, может, кто-то другой.

Баба Анна на швабре укрепила тряпку – получился тампон. Его окунали в растворитель и прикладывали к стене – баба Анна сказала Алеше, чтобы он ни в коем случае не торопился. Потом мастерком осторожно снимали штукатурку, и лик проступал все отчетливее.

- Мы с тобой как настоящие реставраторы, - сказал Венка. – Открываем забытый мир…

- Гляди, Венка, надпись…

- Але… Але… кзий, - прочел Венка, когда они сняли верхний слой штукатурки. – Алекзий Бо… жий… че… ловек. Ага! Святой Алексей Божий человек! Вот это да! Не зря ты, Алешка, так старался! Это твой придел, понимаешь? Твой небесный покровитель Алексей Божий человек!

Алеша растерянно улыбался, не зная, что сказать. А Венка воодушевлялся все больше:

- Тут, брат, не иначе как Божий промысел. Вот вы с Анной Григорьевной трудились потому так рьяно, что придел во имя твоего святого небесного заступника. Вот и смекай! Отец Серафим любит повторять, что ничего случайного в жизни не бывает! Согласен?

- Как-то странно все это…

Растворитель кончился, они спустились с лестницы и смотрели на изображение святого, расчищенное до пояса. В правой руке святой держал крест. Лик суров, но в тоже время светел – этот человек несет миру истину, которая, наверное, заключена в кресте, им поднятом…

- Ладно, пошли, - сказал Венка. – Анна Григорьевна, поди, по второму разу щи греет. И чего-то она тесто месила. Может, пирожки будут?

- Обязательно. У нее с капустой классно получается. И с картошкой. Так что ты утробу свою набьешь до предела.

- Ну, до предела мне не дойти! – Венка хохотнул и подтолкнул Алешу. – Знаешь, сколько блинов я на масленицу съел? Матушка ищет блины, а их нет. Я же, говорит, тут целую горку оставляла. Неужели ты, окаянный, все съел? А я говорю: «Нет, матушка, это кот Васька сожрал». А сам еле сдерживаюсь от смеха. Она на меня посмотрела, не выдержала и прыснула смешком. Тут и я расхохотался, и отец Серафим тоже, - Венка и сейчас весело смеялся. – Отец говорит: что же, мы без блинов на маслену остались? Пеки, мать, еще! И она опять напекла. Тут уж я меньше съел, вот это был упор!

Пришли домой, все рассказали бабе Анне. Как после приступа, только ей стало полегче, она тут же встала с постели. И сегодня, в сочельник, сварила щи, напекла пирожков – не только с капустой и картошкой, но и с мясом. В доме стоял изумительный аромат свежей выпечки, лучше которого ничего не бывает.

Венка опять радостно рассмеялся и сказал, что отец Серафим благословил поесть, - разумеется, только не пирожки с мясом.

- Садитесь, работнички, - сказала баба Анна. – Горяченького-то хорошо после трудов.

- Так ведь сочельник, - сказал Алеша. – Не будем есть до первой звезды.

- Ну ты даешь, праведник. Я же сказал, что отец Серафим благословил нашу трапезу, поскольку мы трудились…

- Давайте хоть щец похлебайте, - и баба Анна поставила на стол тарелки. Кастрюлю со щами принес Венка.

Когда пили чай с пирожками (Венка уговорил съесть по одному), Алеша спросил бабушку:

- Вот я не понимаю, бабань… Как же Алексей мог отказаться от красавицы невесты, отца, матери и уйти тайно из дома? Неужели Богу нельзя служить иначе? А когда вернулся домой, почему не признался, что нищий, униженный – это он? Жил при входе в дом, смотрел на любимых людей и ничего не сказал? Вот мы даже от щей и пирожков отказаться не можем…

- Потому он и святой, - отдуваясь, сказал Венка. – На паперти сидел, молился беспрерывно, подаяние раздавал…

- Я не о том. Молиться – это понятно. Но зачем добровольно становиться нищим? Жить подаянием? Вот отец его, знатный римлянин, Богу служил, жил нормально, но не подаянием же…

- Все ты понимаешь, Алеша, - баба Анна убрала посуду, прилегла на кровать. – В том-то и есть подвиг, потому он и Божий человек, что кроме Бога никого ему не надо… Хотел показать миру, что и такой подвиг есть, что он и себя спасает, и других…

- Нет, не понимаю, - сказал Алеша. – Вот как я тебя больную оставлю? Это будет предательство. Ты меня вырастила, а я тебя брошу? Хотя бы и ради Бога?

- Здесь совсем другое дело. Алексей из богатого дома ушел, от здоровых родителей.

- Но он заставил их и невесту страдать!

- Она уже женой его была, когда он ушел, - сказал Венка. – Нам не дано возлюбить Бога больше родных, вот в чем дело. Мы обычные люди. А обычные люди святыми не бывают.

- Почему? Откуда тебе знать, обычный ты человек или нет?

- Я, конечно, необычный. Например, могу все ваши пирожки съесть, - Венка засмеялся. – О, машину за мной отец прислал. Пора мне.

К воротам дома бабы Анны подъехала та же машина, что увозила отца Серафима несколько дней тому назад. Венка попрощался, уехал – веселый, улыбающийся.

«Какой он легкий человек, - подумал Алеша. – Хоть и тяжел по весу… Почему я не бываю таким? Почему все время думаю о серьезном? Почему мне не нравятся эти юмористы? Эти мужики, в баб переодетые? Чего в них находят смешного? Разве кривлянье смешно?»

Он вернулся в дом, подошел к бабушке, сел на краешек постели.

- Давай-ка давление смеряем, да и лекарства надо принять.

Давление оказалось пониженным. Он дал ей лекарства, которые положено было принимать вечером, и сел к столу, где лежало Евангелие.

- Открой наугад, - сказала бабаня. – Посмотрим, что выпадет.

Выпало Евангелие от Иоанна, глава 16, стих 21, который был подчеркнут бабушкой Анной:

«Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел ее час; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир».

- Как хорошо выпало, - сказала бабаня. – Сегодня рождается в мир Богомладенец. И мы словно заново рождаемся.

Потом они смотрели по телевизору Рождественскую службу из храма Христа Спасителя. Примерно к середине службы бабушка заснула. Алеша выключил телевизор, потушил свет, вышел из дома. Дикие для января дожди наконец прекратились. Выпал снежок. Воздух был напоен той морозной свежестью, которая согревает кровь и радостью разливается по сердцу.

В небе отчетливо видна Большая Медведица, ярко горела Полярная звезда. Зажглись и сотни других звезд, названия которых Алеша не знал. Ярче всех сияла одна звезда, и Алеша решил, что это и есть Звезда Рождества Христова – Вифлеемская звезда.

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит, -

вспомнилось ему.

«Но почему – пустыня? Он, наверное, имел в виду пустынный мир… Да-да, ведь дальше он говорит: «В небесах торжественно и чудно… спит земля в сиянье голубом…» Вот как надо научиться говорить… Это дано только великим поэтам… Пойти посмотреть, как выглядит наш храм в рождественскую ночь? И правда, сиянье сейчас как раз голубое… Горит неземной свет».

Так он думал, и ноги сами принесли его к храму.

Сейчас он казался величавым, поднимающимся до самого неба. На главном куполе сиял крест. Он утвержден был при рождении церкви. Хотели его снести – да не смогли. Сначала ярились активисты, а потом смирились, как бы забыли про негнучий крест, который не хотел ни ломаться, ни падать с купола на землю.

Алеша понял – такой крест нес Алексей Божий человек.

Алеша стоял, подняв голову к небу. И ему казалось странным, что в его маленьком теле живет душа, которая вмещает весь небесный свод с крестом посредине.

«Как это может быть? Почему? Ведь все эти звезды во мне. И другие тоже, которых я не вижу, но они тоже во мне, потому что я знаю, что Вселенной нет конца… Да-да, вот поэтому душа не маленькая, а большая… Поэтому и называют ее бессмертной, вот ведь в чем дело… Как хорошо, что я не сплю и вижу всю эту красоту…»

Взглядом он отыскал звезду, которая горела ярче всех. Она светила всем, но сейчас он смотрел на нее, и она светила ему, и потому была его, Алешкиной звездой.

Алексей СОЛОНИЦЫН